Shandi (shandi1) wrote,
Shandi
shandi1

Categories:

Magical Mystery Tour



Правительственный хипстер Леха воткнул iPad в снег и прочертил носком ботинка отметку:
- Когда тень передвинется сюда, солнце осветит горы.
Я и московская блогерша Даша глядим то на солнечные часы от Apple, то на тонкие ботиночки Лехи, который, как истинный джентльмен, отдал теплые унты даме. Леха, тем временем, продолжает распахивать перед нами сокровищницу знаний о Якутии:
- Здесь говорят: идешь в лес на полчаса – бери еду и одежду на три дня. Мой приятель в Тикси, когда служил в армии, однажды угодил в передрягу. Шел в караул сквозь буран, и веревку потерял. Вокруг ничего не видно. Ни назад вернуться, ни вперед дорогу найти. Но он не растерялся. Растопырил плащ-палатку и подождал, пока его завалит. Когда снег сверху обледенел, он спокойно провертел дырочку для дыхания и сел варить кашу на примусе. Там его командир через два дня и нашел, здоровехонького.
Сияющие льдины высоко громоздятся над замерзшей рекой. Пальцы на ногах постепенно немеют, но Леха неисчерпаем:
- Зимой дороги у нас прекрасные. А зима наша длится долго. И ремонтировать просто – засыпал в яму песок, залил водой. Через пять минут все готово!
Затем приходит черед охотничьих баек:
- Спящего медведя нельзя стрелять. Во-первых, потому, что у него мозг спит, и когда уже думаешь, что убил его, зверь может неожиданно проснуться и всех порешить. А во-вторых, это великое якутское западло – убивать спящего. Поэтому иногда в берлоге бурят отверстие и спускают туда на веревке ребенка, чтобы тыкал палкой и будил медведя. А когда тот проснется, быстро вытаскивают парня наружу. Если справился – значит, настоящий охотник растет.
Он рассказывает одну историю за другой, день тянется без конца, но проклятая тень от планшета, кажется, застыла на месте. Такого не может быть, но, похоже, у этого мира свои законы.
Наконец, мы сдаемся и возвращаемся к машине, где Леха быстро поджаривает на работающем двигателе пирожки. Лишь когда мы собираемся уезжать, солнце, словно нехотя, сдвигается, и скалы вспыхивают таким ярким живым светом, который не удержать даже самой лучшей камере, и может сохранить только человеческая память.

- Температурного рекорда мы не заметили. Он же ночью случился. А с утра все было как обычно – где-то минус 65.
Ирина Христофоровна ставит на стол мясо и потроха. Мы едим их, отрезая кусочки ножом на тонких дощечках, как принято у эвенов, а потом запиваем непременным чаем с молоком. Возле печки в огромной бочке тает лед. Здесь все по-простому, в отличие от самого крупного поселка Оймяконской котловины – Томтора, где есть даже водопровод. Правда, вода в нем - только горячая, ведь холодная мигом замерзнет и разорвет трубы.
- Каждая женщина должна иметь минимум пять пар зимней обуви, - говорит хозяйка дома, демонстрируя собственноручно расшитые унты, торбаса и предмет особой гордости – теплые варежки, снаружи сделанные из собачьих лапок, а внутри – из заячьей шкурки.
Вокруг резвятся дети – в этой семье их восемь, что немало даже по местным меркам. Правда, пятеро выросли, но оставшиеся трое шумят, словно добрый десяток. Когда приходит пора свирепых морозов, у них – самое веселое время: в школу идти не надо, а потому можно вволю играть на улице с друзьями, пока мать осваивает аркады на планшете. Мобильной связи здесь нет, зато все селение Ючюгей покрыто сетью Wi-Fi.
- Достань черепашку, - просит меня одна из дочек, протягивая киндер-сюрприз с игрушкой. Я мучаюсь, пытаясь зацепить пластикового монстра пальцами, а затем и ножом. Девчушка с любопытством наблюдает за мной и, когда ей надоедает, легко вытягивает зверюгу, схватив ее зубами за тонкий хвостик.
- Мы первых детей в тайге вырастили, - рассказывает Ирина Христофоровна. – Там хорошо, даже в морозы, а в поселке я сразу заболевала. Приезжала только рожать, и тут же обратно, с ребенком. Сын с четырех лет скакал верхом, с пяти ходил на сенокос для своих лошадей.
Зимой, когда морозы зашкаливают за -60, Оймякон похож на планету из другой галактики. Дыхание вылетает изо рта с тихим шелестом. Распахнешь дверь - и дом мигом затапливает густой туман. А если в снег вылить бутылку водки, можно не только получить по шее от рассерженных оленеводов, но и увидеть, как она дымится. Громко лопается земля. Даже надежное железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа.



- Оймякон – место вечного недосера, - говорит мне веселый оленевод Володя. – Зимой задница мерзнет, летом гнус заедает. Так и живем.
В Якутии пастухи объезжают стада верхом на оленях. Делают они это так ловко, что сторонний наблюдатель не верит своим глазам. Ему кажется, что он попал не только в другую галактику, но и в мир фэнтези, похожий на толкиеновское Средиземье. Вот только верхом на рогатых зверях здесь скачут не эльфы, а якуты и эвены, которые, впрочем, кажутся не менее загадочными народами.
Верховых оленей называют учахами. Зимой, в свободное время, пастух выбирает среди трехлеток будущих учахов и начинает их учить. Жизнь учаха коротка и полна опасностей, в 10 лет он уже начинает стареть, а потому тренировать новых надо каждый год. Это – элитные олени, годные только к верховой езде. В нарты их не запрягают.
- Учатся все по-разному, - объясняет Володя. – Бывают учахи грубые, бывают хорошие. Пассивные и бойкие. Все как у людей. Что человек, что олень – разницы нету.
Сперва учахов приучают к седлу, которое делается из оленьих рогов, шерсти и двух досок. Крепится оно высоко, на самой холке. Стремян нет. Если неопытный всадник сползет, он может сломать хребет животному.
Управляются олени при помощи ног, палки и накинутой на морду веревки. Хочешь повернуть влево – работаешь ногой и веревкой, направо – ногой и палкой, которой оленевод, к тому же, иногда опирается в землю, чтобы помочь оленю. А во время соревнований у каждого всадника есть помощник, который разгоняет учаха в нужном направлении.
За день кочевки такой олень-трудяга проходит под седлом десять и более километров. Впереди идут нарты или вьючные олени, за ними – стадо, которое сзади гонят собаки и пастух на учахе.
- Верхом на олене хорошо, - говорит Володя. – Человек пешком не догонит, а Буран в гору не поедет.

Нарты, прицепленные к снегоходу, подскакивают на ухабах. Чтобы не слететь, я хватаюсь за веревки. Оленевод Кирилл, везущий меня в стойбище своего отца, то и дело оглядывается – проверить, не надо ли спешно разворачиваться и искать упавшего пассажира среди сугробов. Накануне, критически оглядев мою пуховку и заморские ботинки для низких температур, он молча бросил на скамейку кондовый советский комбинезон и валенки – мол, надевай, не то замерзнешь.
Перед самым стойбищем останавливаемся у замерзшего ручья – нарубить топором воды к чаю. Пес, всю дорогу бежавший рядом, елозит мордой по земле, соскребая иней, а мы закрепляем веревками прозрачные льдины.
- В прошлом году я шесть медведей убил, - говорит Кирилл, закуривая сигаретку. – Они весной голодные, на оленей бросаются. Ехал я со стадом, вдруг олени встревожились и головы повернули. Смотрю – а там медведь. И мчится прямо на меня. Еле успел ружье достать и выстрелить…
У стойбища бродит пара сотен северных оленей. Большинство шарахается от человека, и только ручной олешек с колокольчиком на шее смотрит выжидающе – может, угостит человек, а еще лучше – сходит по малой нужде. Моча для оленя – изысканное лакомство.
- Громовы мы. Нас тут таких много. Язычники были, грому поклонялись, так нас и назвали, - говорит Федор, отец Кирилла. Он сидит в палатке у печки-буржуйки и, угощая меня свежим костным мозгом, вспоминает былые времена, когда из самой Усть-Неры в тайгу приезжали комсомольские вожаки, чтобы лично наблюдать за отелом важенок. Федор видел здесь многих – и партийных работников, и путешественников, и начальство. Власть сменялась, страна шла своим загадочным путем, а оленевод продолжал, как и прежде, пасти своих оленей, вне времени и истории.
Однажды к нему приехал известный итало-польский путешественник Яцек Палкевич, и попросил показать Оймякон, да чтоб непременно с приключениями. Сказано – сделано. Вел его Федор таежными тропками, но, как назло, все получалось по плану, да и погода стояла хорошая, неприключенческая. Спасла оленевода смекалка – по ночам он вылезал из палатки, якобы почуяв недоброе, и выл волком. Так громко и натурально, что отважный путешественник трясся от страха, а потом написал, на радость поклонникам, захватывающую историю о том, как его преследовали серые хищники.
Но вот друг комсомольцев и гроза путешественников садится верхом на оленя – и мгновенно превращается в древнее величественное божество, повелителя тайги, объезжающего свои владения верхом на диком животном. Его лицо, покрытое резкими морщинами, непроницаемо и сурово, в одной руке – палка, похожая на жезл, в другой – веревка. Сделав широкий круг по заснеженному лесу, северный бог спешивается и говорит:
- Пузыриком проставься, ладно?



В избушке коневодов жарко натоплено, так что приходится открывать окно, впуская дыхание сорокаградусного мороза. В керосинке бьется розовый язычок огня, работники отрезают крупные куски конины и мажут масло прямо на мясо.
- Вкуснее всего, конечно, жеребятина, - со знанием дела говорит один из них. – Но кобылье мясо тоже хорошее. А вот мерины жестковаты.
Над дверью висит оберег из конского хвоста, на полке старого шкафчика стоят бальзам для суставов “Лошадиная сила” и бутылочка с пеплом от окурков – отпугивать медведей. Царапанье в дверь, умоляющее поскуливание, и сердобольный хозяин впускает в дом щенков. Сука сама выбрала из шести родившихся щенят трех, чтобы отнести в тепло. Остальные замерзли. Взрослые собаки снаружи при виде чужака заходятся хриплым лаем.
Сами лошади, лохматые, точно морские свинки, пасутся в тайге небольшими группами. Копытят снег, разыскивая остатки чахлой травы. Благо, осадков здесь выпадает не больше, чем в пустыне, и копать неглубоко. Жажду кони утоляют снегом. В загонах держат только больных, жеребят, кобыл-первородков и выбранных на убой. Их подкармливают комбикормом и смерзшимся соленым ячменем, который приходится вырубать кусками.
Всех своих лошадей Семен Львович, муж Ирины Христофоровны, знает в лицо. Вот рыже-пегая, с большими пятнами кобылка по имени Корова. Рядом – Обезьяна с белыми кругами на морде. Сильный копытит землю сам, слабый – доедает там, где копал его товарищ.
Сейчас коневоду непросто – в прошлом году погиб его напарник, придавленный деревом в тайге. Зато вырос сын, сызмальства помогавший отцу на каникулах. Как и у прочих детей Семена Львовича, у него в табуне есть собственные лошади, их число растет с каждым годом.



- Когда поедем в селение?
- Утром, - обещают коневоды.
Они неспешно пьют чай с молоком, затем двое уезжают на тракторе за кормом, прихватив с собой ружье – без этого в тайге никак. Я выхожу из дома. Поначалу мороз не чувствуется. Холод обволакивает незаметно, да так, что потом приходится долго отогреваться у печки. Хватаю топор, принимаюсь колоть дрова. Не сразу замечаю, что собаки, наконец, перестали лаять. Кто работает – тот здесь свой.
- Скоро отправимся?
- Скоро, в два часа, - кивает Семен Львович.
Его сын выгребает из печки горящие угли и ставит ведро с ними под картер Уазика, как и все местные автомобили, оснащенного намордником и двойными стеклами. Это вселяет в меня надежду. Однако проходят еще два часа, а коневоды и не думают выходить из гаража, где расхворался другой автомобиль. Шансы попасть до заката в Томтор тают с каждой минутой. Наконец, мое терпение лопается. Я уже готов идти на трассу пешком, но решаю сперва сказать об этом коневодам.
Дверь гаража обшита войлоком и шкурами, внутри потрескивает печка. Из-под Уазика торчат унты - трое коневодов, кряхтя, пытаются закрепить непонятный тяжелый агрегат. Я врываюсь внутрь, и мне в руки тут же всовывают веревку:
- Держи!
Я спрашиваю:
- Когда поедем?
- Да теперь все равно никуда не успеть, поздно вечером домой отправимся, - говорит коневод.
Заметив, что я вот-вот брошу веревку, он вскрикивает:
- Держи, кому говорят! Людей раздавишь!
Я ругаюсь сквозь зубы, но держу, физически ощущая, как превращаются в пар, подобно дыханию, все мои планы. И уйти нельзя, и обижаться глупо. Здесь и звери, и люди воспринимают время по-другому. В Оймяконе даже оно замерзает. Часы рассеиваются подобно туману, тихо звенят дни, и лишь изредка с грохотом возникает новая трещина между годами.
Наконец, мне позволяют выпустить веревку. Не попрощавшись, я хватаю рюкзак и бегу прочь отсюда, из безвременья. В лесу серый вожак табуна смотрит на меня с недоумением сквозь падающую на лоб густую гриву. Куда торопится это странное существо? Зачем спешит в мире, которому чуждо само понятие спешки? Он медленно жует и провожает меня долгим взглядом.

Когда я вышел на трассу и обосновался на небольшом пригорке, солнце уже клонилось к вершинам сопок. Неторопливо подкрадывался терпеливый ночной холод. Через полчаса мимо проехал автомобиль. Когда он скрылся за поворотом, я сел на рюкзак и достал плеер.
The Magical Mystery Tour is dying to take you away,
Dying to take you away, take you today…
Последние аккорды песни затихли. Начался “Fool on the Hill”. Мне пришло в голову, что скоро прозвучит “I am the Walrus”, и я неожиданно для самого себя расхохотался. Надвигались сумерки, я был один на полюсе холода, и это было чертовски, невероятно смешно. Злость, страх и обиды бесследно ушли, и я внезапно ощутил себя свободным и счастливым.



Галактика Оймяконье
Галактика Оймяконье
Зимой, когда морозы зашкаливают за -60, Оймякон похож на планету из другой галактики. Дыхание вылетает изо рта с ледяным шелестом. Железо становится хрупким и ломается. Выдерживают только живые существа.
Tags: Россия, Якутия, литературности, путешествия
Subscribe

  • Портрет

    Сделал новую редакцию старого рассказа Давным-давно, на самом излете одиннадцатого века, жил в Нормандии юный рыцарь. У него была красавица-жена –…

  • Удостоверения

    Фотографирую в Ингушетии суфийский обряд - зикр. Подходит ко мне старейшина и с гордостью говорит: - Внуки нквдшников, сажавших нас за религию,…

  • Статья о чукотских зимниках

    Подробнее здесь: http://dv.land/spec/v-samoi-krainei-tochke-bytiya

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Портрет

    Сделал новую редакцию старого рассказа Давным-давно, на самом излете одиннадцатого века, жил в Нормандии юный рыцарь. У него была красавица-жена –…

  • Удостоверения

    Фотографирую в Ингушетии суфийский обряд - зикр. Подходит ко мне старейшина и с гордостью говорит: - Внуки нквдшников, сажавших нас за религию,…

  • Статья о чукотских зимниках

    Подробнее здесь: http://dv.land/spec/v-samoi-krainei-tochke-bytiya